Битва за Ригу: эстонцы и латыши против немцев — 1919 год в изображении Александра Грина

Дальше было вот что: немцы отступили к Риге и тут завязались бои на речке Малая Югла. Солировали, понятно, снова эстонцы, но на сей раз победить силой оружия им не удавалось. Тогда снова вмешалась Антанта. «Сегодня в 3.30 заключено на три дня перемирие между представителями эстоно-латышей и союзников и балтийским ландсвером и германскими немцами, — сообщалось в объявлении союзной военной миссии в Балтии от 3 июля 1919 года. – Ландсвер и Железная дивизия должны перейти на левый берег Даугавы. Немцы могут вывезти свои военные склады, не трогая частного имущества». В Ригу возвращалось правительство Улманиса. 6 июля части Северолатвийской бригады Земитанса торжественно вошли в город.

Этому эпизоду Освободительной войны 1918-20 гг. посвящен отрывок из романа Александра Грина «Взмятенные души», который рижская газета «Сегодня» напечатала к 15-летию тех событий.

«Ротный собрал нас и повел в восточном направлении. Небо позади нас и слева было полно шрапнельных облачков. Это показывало, что немцы там с упорным боем все дальше рвутся вперед.

Вот мы у Байшкална, и траншеей нам служит ров вдоль большой дороги. На юге и севере — повсюду свирепый огонь. И только с наступлением сумерек стрельба начинает затихать.

На западе небо горит закатом, вдали — зарево пожаров. Теперь уже слышны только редкие выстрелы. Уже замерцали звезды, вдоль края неба ползет кверху месяц; на лугу, над которым дымится бледный туман, застрекотал дергач.

— Эстонцы, наверное, получили подкрепление, — говорит Конрад. Его глаза, вчера еще подернутые дымкой печали, становятся светлее.

— Это стреляют у Лоде! — откликается Давулиш.

После этого приходит весть, что эстонцы и половина нашего полка удержались вчера у Лоде и теперь нападают на немцев с фланга.

— Тогда все еще хорошо кончится, — зевая, говорит Грейзнис, и наши надежды растут с каждым пушечным выстрелом.

Уже небо стало светлее. Радостно-зелеными снова стали рощи и луга. Вместе с солнцем к нам вернулась самоуверенность, вновь пробудилась радость борьбы.

Эстонский бронепоезд пересекает мост у Рауны. 

Лениво проведенную атаку немецкой цепи легко отбил наш огонь. Затем один из парней влез на верхушку старой березы у края дороги и сказал, что видит шоссе, по которому со стороны Рауны едут странные серо-зеленые повозки.

— Это, наверное, бронированные автомобили, — сказал ротный, и снова взгляды наши наполнились тревогой.

На юге — гранатный огонь и стрекотание пулеметов. Вдали на севере, впереди, видны белые облачка шрапнелей, и с верхушки березы раздается веселый голос:

— Повозки удирают назад! У руля одной из них только что вспыхнул огонь и показался дым… Гляди, гляди… кренится набок, сейчас упадет в ров… Ай… Нет! Идет дальше, но совсем покосившись…

— Эстонцы, чертовы ребята! — радуется Конрад, и у парней загораются глаза, хотя вся ночь прошла без сна, а весь вчерашний день были в походе.

С каждым часом тени становятся короче, жарче день. И облачки шрапнелей на севере видны все ближе, все возрастает их число.

Еще кто-то взобрался на березу и громко сообщает, что видит какие-то повозки, скачущие по направлению к Веселауску.

— Эстонцы, наверное, обошли немцев с фланга, — догадывается ротный, и Конрад снова повторяет, что он всегда считал эстонцев чертовыми детьми.

По шоссе верхом прискакал наш батальонный командир. Он невелик ростом, на белом коне, и бравурно-весело звучит его голос по цепи:

— Эй, восьмая [рота]! Дела пошли на лад! Немцы бегут по всем дорогам.

Когда утих многоголосый радостный гул, Вейдеман еще прибавил:

— Нужно бы их пугнуть хорошенько. Пусть убираются поскорей. Кто пойдет за мной тревожить немцев с тыла?

Пятнадцать винтовок следуют за белым конем батальонного командира. Между ними и моя.

Необозримо длинной колонной по дороге, грохоча, спешат на юг немецкие повозки. Мы видим полевые кухни, снарядные ящики, и между ними громыхает колесами одна-другая пушка.

Подобраться ближе трудно: до дороги все совершенно открыто. Если пойдем дальше, нас заметят слишком рано.

И наши выстрелы затрещали тут же. В колонне — паника. Немцы хлещут лошадей, повозки ломаются и опрокидываются под беглым огнем.

Иной возчик рубит постромки, кидается брюхом на лошадь и, пригнувшись, скачет в Яунрауну. Другие поворачивают возы и пытаются ускакать назад. Кто убегает по полю, иной падает на краю дороги и больше не поднимается.

Минут десять-пятнадцать продолжается вся эта суматоха. Затем немцы приходят в себя, по-видимому поняв по стрельбе, что нас немного.

Уже виден на краю дороги пулемет; двое сняли его с телеги, и струя пуль, нащупывая нас, начинает резать мох на склоне горы.

— Был бы и у нас под рукой такой же инструментик, — жалобным голосом говорит батальонный командир, удерживая лошадь, которая беспокойно топчется и прядет ушами.

Недалеко рявкнула пушка. Шагах в ста от нашей цепи разорвалась шрапнель. Вторая — слева, третья — уже ближе, и все ближе, ощупью, продвигается ливень немецкого пулемета.

Вейдеман свирепо поворачивает свою лошадь. Мы идем назад, и за нами следует шрапнельный огонь.

Он догоняет нас. Уже один контужен в грудь, у другого вся рука в крови. Мы добираемся до ближайшего ржаного поля, и только тогда перестает преследовать нас немецкая шрапнель. Командир ускакал по лугу, приказав нам вернуться к роте.

За ржаным полем видны крыши, поднимающиеся над зеленью яблонь, и мы идем туда. Хутор словно вымер. Нигде ни души, хотя из трубы лениво тянется дымок — уже настало время обеда. В сарайчике испуганно и жалобно воет пес.

В избе нас встретил седой старик, и в глазах его появились слезы, когда мы рассказали ему, что удача сегодня на нашей стороне.

— Ну, тогда слава Богу, — говорит он.

Из погреба вылезают и другие обитатели усадьбы. Они забрались туда, когда тут же, за горой, началась пальба. В доме остался только хозяин.

Хозяйка спешит за хлебом, дочери приносят молоко, но прежде чем поесть, мы пытаемся перевязать раненого, который уже побледнел.

В ладони у него застрял чугунный осколок, и мы не можем вытащить его пальцами, даже с помощью карманного ножа. Тогда старик молча приносит щипцы.

Раненый сжимает зубы. Я вырываю из раны острый осколок. Хлынула кровь, очищая рану, и я могу ее перевязать.

Контуженному становится дурно, и нам приходится его поддерживать. Медленно мы продвигаемся вперед и добираемся до своей роты только под вечер, когда небосклон опять пламенеет на западе.

— Немцы сегодня разбиты у Скангалмуйжи и у Лоде, — радостно рассказывают нам друзья, и вечерняя заря отражается в их глазах, лица кажутся кровавыми.

— Ну, здорово им сегодня наложили по шее, — радуется Конрад.

Только там мы как следует осмотрели самих себя. Лишь теперь заметили, что мы в лохмотьях, да и насекомые завелись у всех: уходя тогда с боем из Цесиса, каждый унес с собой только ту рубаху, которая была надета в день боя.

Мы располагаемся кто сидя, кто развалившись во дворе пастората и начинаем исследовать швы белья.

— Это что за насекомые! Одно только название, и больше ничего, — раздается с другого конца двора голос Конрада. — Вот на Острове смерти там были зверушки совсем другого калибра! Ей-Богу, верьте или нет, — у меня самого вши однажды унесли рубашку!

— Брось, не ври! — ухмыльнулся фельдфебель.

— Умереть мне на этом месте! Побежал я к Двине купаться. Вылез на берег, гляжу: где же рубаха? Нету! Спрашиваю вот у него, у Ваната: «Артур, ты ее не видел?» — «Как не видеть, — отвечает он, — видел. Только что уползла по берегу с писком. Беги сейчас за ней, а то еще заберется к немцу в окоп».

— Господин капрал, как же это рубаха могла пищать? — несмело спросил чей-то тонкий голос.

— Ну как же ты не понимаешь? — рассердился Конрад. — Право, твой батя зря загубил деньги на твое учение! Да ведь не сама рубаха пищала и ползла, а вши, что завелись в рубахе!

Осада Риги: синими обозначены эстонские части, зелеными — латышские. 

До Юглы мы дошли в такой спешке, что у многих в кровь были растерты ноги: слишком тяжелыми оказались розданные нам в Цесисе английские ботинки-танки.

Зато ликовали у всех сердца, бодр был дух, и Конрад сказал мне:

— Если и дальше так пойдет, этак мы скоро пройдем всю свою землю.

— Где уж пройти, — вставил фельдфебель. — Постараемся взять Ригу.

Это оказалось не так легко, как думали вначале, ибо немцы заняли позицию у Юглы, ободрились и собирались опять сражаться. А у эстонцев, которые пытались провести энергичное наступление, было так много павших, что в Ропажах были наполнены телами все багажные пакгаузы. Потом их повезут в Валку, хоронить на братском кладбище.

Уже начиналось что-то вроде позиционной войны, медленно тянулось время. А ночи были прохладны, часто моросил дождь, и плохо приходилось тем, кто пошел воевать без шинели.

Мне удалось раздобыть сравнительно новую шинель, но школьникам в их пальтишках приходилось туго, когда налетал дождь. Конрад, выручая более слабых мальчишек своего взвода, по вечерам, точно наседка, брал их под свою громадную шинель.

— Ну, карапузы, собирайтесь в кучу, — звал он. — Что с вами, бездельниками, поделаешь! Начальству нужно заботиться обо всех.

Но для всех не хватало места под шинелью Конрада, и остальные малыши днем выкапывали пещеры в нашем холме: его рыхлый песок ночью еще некоторое время удерживает солнечное тепло, а главное — в пещере останешься сухим.

Школьники зарывались в свои песчаные пещеры точно барсуки, оставляя наружу только голову, иначе можно было задохнуться. С одним вчера так чуть было не случилось: когда он рыл пещеру, его засыпало песком, и друзья едва вытащили его за ноги.

Недалеко от нашей горки, в тылу, — корчма; за ней эстонская батарея, и ее орудия регулярно посылают свои снаряды немцам, засевшим на другом берегу Юглы.

Немецкие артиллеристы не остаются в долгу, и поэтому случается, что предназначенные эстонцам снаряды разворачивают наш холмик, разрушая пещеры, вырытые нашими школьниками, ставшими теперь солдатами.

Эстонцы под Ригой. 

Ротный приказал нам укрепиться, и мы уже начали углублять оставшиеся здесь со времени Великой войны наполовину обрушившиеся окопы. Но эту работу мы ведем без уверенности: все мы надеемся, что послезавтра, а может быть, уже завтра, наверняка скоро войдем в Ригу, которую наши жадно разглядывают с верхушек сосен.

Есть даже некоторые, никогда еще не бывавшие в этом городе, колокольни и трубы которого заняли весь горизонт.

Надежда не обманула нас. Приходит сообщение: заключено перемирие. Немцы уходят добровольно, и мы скоро сможем войти в Ригу.

Но эстонцы — так это оговорено в договоре о перемирии. Соседи-артиллеристы все чаще бормочут: «куррат» (эстонское ругательтсво. – Press), — и начинают смотреть на нас завистливыми глазами.

Прошлой ночью мы снова спали под крышей в Страздмуйже, где теперь собирается вместе наш полк. Собирается, чтобы войти в Ригу, которую только что оставил противник.

За нами прерывисто мерцает Юглинское озеро. В воздухе мелькают крылья стрекоз. В вышине реют орлы и ястребы, луга на берегу усеяны белыми подушечками болотного пуха. Бор и поле полны сказочной и таинственной тишины.

Тут же, недалеко, через поле и перешеек между озерами проложены окопы ландверистов. Солнце сверкает на проволочных заграждениях, и песок в немецких боевых окопах еще сырой, полон земляного запаха.

Команда.

Мы вскидываем ружья на плечо, делаем поворот направо, и Страздмуйжская дорога начинает пылить под ногами — в лаптях, ботинках и босиком.

Путь до Риги недолог — и вот мы уже на шоссе. Под нами гудит его мостовая. Грохочут тяжелые колеса орудийных повозок, и во главе полка на лошади, захваченной в бою, едет всадник-знаменосец.

Над его головой, увлекая нас за собой, полощется красно-бело-красное знамя.

Со стороны озера проносится над лугами теплый ветерок, и всадник на мгновение скрывается в складках красно-бело-красного полотнища. И кажется, будто само собой, не поднятое человеческой рукой и никем не поддерживаемое, идет знамя — красное, как кровь, рдеющее, точно пламя.

Не спеша, неторопливым маршем мы идем в Ригу. Местами уже с шоссе можно увидеть рижские башни. Все выше поднимаются наши головы, в сердцах шевелится гордость, и на душе становится тепло.

Точно острие штыка вздымается шпиль колокольни Петропавловской церкви, весь ставший темно-зеленым от старости. Домский собор слева поднимает свой купол, словно на него надет наперсток. Видны уже важная Гертруда и смиренный, едва заметный глазу старый Яков, колокольня которого точно острие стершегося в боях копья.

Заиграл оркестр, и ноги у нас сразу становятся упруже, теснее сжимают приклады ладони левых рук.

Сосновый лес отступает направо и налево, и перед нами начинает рокотать людской океан. Ему не видно конца и края. Повсюду — море голов. Людьми усеяны крыши домов, ими полны окна, — повсюду волнуется людской поток. Весь — зелено-белый, местами лиловый и красный от цветов, от венков, которые нам вынесли навстречу.

Мы идем сквозь этот людской океан. Медленно раскрываются его волны, навстречу несется буря восторга. Она несет с собой красные и белые цветы, нежные гиацинты, робкие нарциссы и бросает нам на головы и на концы штыков дубовые венки.

Мы идем сквозь поток ожидающих, мимо лиц, полных улыбок, видим ликующие рты, которые что-то кричат и повторяют это снова и снова. Но мы не слышим ни одного отдельного звука: точно море гудит теперь толпа встречающих.

Части Северолатвийской бригады входят в Ригу. 

Мы ничего больше не слышим, но видим и чувствуем сердцем: вся латышская Рига вышла нас встречать, чтобы приветствовать нас и собственными глазами убедиться, что сила немцев действительно разбита и сломлена и что в столицу снова входит войско латышей.

В петлицах наших блуз — огненно-красные тюльпаны, у многих стволы винтовок украшены ветвями белого жасмина; у других видны розовые азалии, и плечи, на которых у многих еще недавно были следы от пуль и походных ремней, шеи, которые недавно окружали обтрепанные воротнички, теперь обвиты венками незабудок.

Огромный зеленый венок из дубовых листьев возложен на голову и плечи знаменосца, и весь огромный, широкоплечий всадник почти исчез в зелени дерева героев.

Из окон бросают цветы, девушки посылают поцелуи, и наши ряды стали похожи на пестрые цветочные волны, идущие одна за другой.

Триумфальным шествием мы проходим через город по бульвару вдоль Старой Риги и почты. Слева остается Верманский парк.

И тогда нас, опьяненных торжеством и цветами, принимает большой, похожий на казарму дом.

Наша рота должна выставить почетный караул на берегу Двины, ибо правительство Латвии сегодня возвращается в столицу.

Ротный велел отобрать по взводам тех парней, одежда которых еще не превратилась в лохмотья. Но таких оказалось немного. Мы берем и тех, кто успел починить свое обмундирование, и наконец караульный взвод готов, и мы ведем его к месту построения.

На берегу Двины шумит и волнуется людской поток. Снова всюду цветы и розы, и народ, расступаясь, дает нам дорогу.

Неподалеку от таможенного двора, где должен причалить президентский пароход, нас ожидает юркий, горбоносый офицер с серебряными шевронами на рукавах. Он выстраивает наш взвод справа от сходней.

С другой стороны, вдоль ограды таможенного двора, строится взвод балодцев. (Солдаты бригады Балодиса, будущего военного министра в период диктатуры Улманиса, державшего нейтралитет в событиях дета 1919 года. — Press)

Шумит Двина. Ее волны медленно рассекает пароход с флагом латышской земли на верхушке мачты, и с берега ему навстречу несется гул народного восторга.

Офицер подает команду. Мы застываем, взяв на караул и повернув головы направо, откуда с парохода сходит на берег глава правительства (Карлис Улманис. – Press), одетый в серый костюм, с непокрытой головой и красно-белыми розами в руках.

Он улыбается, скользя по нам взглядом. У него уже седеющие виски, веселые глаза и на удивление широкие плечи. Он идет по освобожденной народом дороге, и ликует народ.

Мы больше уже ничего не видим — только море обнаженных голов, которое, волнуясь, отхлынуло, уходя вслед за человеком с широкими плечами крестьянина и рано начавшими седеть висками».