Похищение с палубы, свадьба и пуля в конце: история любви балтийского барона и княжны Богарне

Этот человек — барон Владимир Евгеньевич Гревениц. В императорском флоте было множество храбрецов, немало пьяниц, порядочно дураков и некоторое количество людей по-настоящему опасных — то есть обаятельных. Наш герой принадлежал именно к последней породе.

Он происходил из старинного остзейского рода — той особой балтийской аристократии, что веками служила России с немецкой аккуратностью и шведским упрямством. Его дед был сенатором, действительным тайным советником; в семье служили либо империи, либо Богу, иногда и тому и другому сразу.

Сам Владимир Евгеньевич выбрал море.

В Морском корпусе он слыл человеком блестящим и несколько легкомысленным — опасное сочетание для молодого офицера. Уже тогда у него обнаружилась та особенность, которая впоследствии погубила его: Гревениц совершенно не умел жить вполсилы. Если служить — то лучше всех. Если любить — то безрассудно. Если проигрывать — то до конца.

Он успел получить вне очереди звание лейтенанта за особые заслуги, а лейтенант императорского флота это вам не то что сегодняший лейтенант. Тогдашние лейтенанты командовали миноносцами. И лететь бы его карьере дальше ввысь, но в 1898 году он женился по любви. По любви, да не та той — на французской танцовщице Луизе Оливье. Да, тут Белли ничего не напутал.

Для нынешних времен история ничтожная, но тогда это выглядело почти государственным преступлением. Морской офицер императорского флота должен был иметь супругу, которую не стыдно было бы пригласить на придворный бал. А его Луиза разве что танцевала хорошо, но оп остальным критериям не подходила катастрофически.

Гревениц вышел в отставку. Несколько лет он прожил за границей и действительно служил проводником в Международном обществе спальных вагонов. Надо полагать, был самым элегантным проводником Европы. Потом началась русско-японская война — и он немедленно вернулся на флот.

Есть люди, которые в мирное время кажутся авантюристами, а на войне внезапно оказываются на своем месте. В знаменитом бою под Ульсаном, будучи артиллерийским офицером крейсера «Россия», Гревениц вел себя так, словно смерть была досадной, но не слишком серьезной помехой. Получил орден Св. Георгия.

Избитая японским огнем «Россия» после боя при Ульсане. 

После войны командовал эсминцем «Охотник» — еще одно очко в пользу Белли за точную деталь. Потом — новейшей «Полтавой». Переводил военно-морские книги, писал статьи, считался одним из самых способных офицеров флота.

И вот тут в его жизни появилась Долли. Вообще-то ее звали Дарья Евгеньевна Богарне. Одного этого имени было достаточно, чтобы петербургские дамы начинали завидовать еще до появления хозяйки. Долли происходила из совершенно фантастической смеси кровей и титулов. Ее отец — герцог Лейхтенбергский, правнук Николая I; по линии Богарне в роду присутствовал отсвет наполеоновской Европы; первым мужем был князь Кочубей.

В ней вообще всё было слишком. Слишком красива. Слишком нарядна. Слишком заметна.

В Эрмитаже и теперь висят два ее портрета — словно два акта одной пьесы. На первом, написанном французом Фламенгом, молодая княгиня Кочубей еще принадлежит старому миру: сияющая, спокойная, уверенная, что жизнь состоит из балов, роз и поклонников.

На втором, кисти Штембера, — уже баронесса Гревениц. Взгляд стал холоднее, улыбка — чуть усталей. Красота еще торжествует, но судьба уже начала работу.

Тут, кстати, Белли начинает ошибаться. Начать с того, что княгиня Кочубей не была вдовой. Муж был жив. Но последовал развод с ним и женитьба на Гревенице.  Рассказ Долли об их знакомстве конечно же апокриф, но грех его не привести – очень уж хорош. И очень уж соответствует характеру наших героев. Итак: Гревениц, крейсеруя в Финском заливе, увидел с мостика своего «Охотника» (и как к месту пришлось имя корабля!) на плывущем мимо пароходе красавицу. Недолго думая, он остановил сигналами пароход и похитил ее прямо с палубы.

Я охотно верю. Некоторые мужчины ухаживают именно так — словно берут на абордаж.

Эсминец пришвартован к Английской набережной.

Император, узнав о выходке, будто бы хотел его наказать на «нецелевое использование» эсминца (да и за скандальную женитьбу на разведенной женщине), но потом заметил: «Этим выбором жены он и так довольно наказан». Государь, как многие тихие люди, любил жестокие остроты. Но в данном случае он пророчески попал в точку.

Сначала всё шло прекрасно. Они поселились на Английском проспекте, по соседству с родственниками Долли и особняками, где танцевал весь высший свет империи. Карьера Гревеница шла по нарастающей – вот он уже капитан I ранга и командир новейшего дредноута «Полтава».

«Полтава» — второй корабль в серии из четырёх дредноутов типа «Севастополь».

А потом пришла война. Современные линкоры стояли без дела в Гельсингфорсе – прямым приказом императора им запрещалось выходить в море. Ставка опасалась потерять дорогущие корабли от копеечной мины или торпеды подводной лодки – у англичан уже были такие прецеденты.

А Петербург тем временем внезапно сошел с ума от денег. Кому война – кому мать родна: никогда столица не жила так роскошно, как перед гибелью. Военные поставщики швыряли тысячами, рестораны ломились от шампанского, дамы меняли бриллианты к каждому сезону.

Долли не могла жить хуже других. Нет, она не была корыстной женщиной. Просто принадлежала к числу тех людей, для которых роскошь — не каприз, а форма дыхания.

Гревениц платил за ее наряды, причуды, капризы. Сначала — жалованьем. Потом — долгами. Потом — казенными деньгами.

Шесть тысяч пятьсот пятьдесят четыре рубля тридцать две копейки. Цена трагедии. Эта сумма предназначалась на покраску линкора. Гревениц пустил ее на меха для жены. А тут некстати грянул ревизия.

Офицеры «Полтавы» собрали нужную сумму, чтобы спасти честь командира. На старом флоте еще существовала эта странная корпоративная нравственность: своего не выдавать, даже если он виноват. 

Но Гревениц уже всё решил. Тогда не принято было оправдывать такие вещи «сложной геополитической ситуацией» или «кайзеровской дезинформацией»…

13 апреля 1916 года в своей каюте он выстрелил себе в грудь. Когда вбежал вестовой, барон успел прошептать: «Это я нечаянно…» Он знал, что самоубийц хоронят за воротами кладбища, и вообще хотел напоследок оставить всё максимально «прилично», чтобы не бросить тень на репутацию жены… Даже умирая, он старался никого не затруднить.

Откуда же тогда пошёл воспроизведенный Белли (вот тут ему жирный минус!)  слух об оперной певичке, ради которой блестящий офицер, муж первой красавицы света, якобы пускает себе пулю в лоб. Я не знаю, но позвольте высказать предположение – от Долли. Возможно она действительно в него верила. Потому что жить с мыслью, что она – точнее ее неуемная жажда блеска и роскоши – стала причиной гибели мужа, право же невыносимо. Проще придумать несуществующую «измену».

Что до Долли — она пережила всё. Революцию. Голод. Исчезновение своего круга. Она служила сестрой милосердия, потом библиотекарем, потом переводчицей. Эмигрировала было в Германию, но вернулась в советскую Россию, уменьшила себе возраст, превратилась из герцогини в советскую служащую, женилась в третий раз, рассказывала знакомым загадочные истории про знакомства с Лениным еще по Швейцарии и охранные грамоты из Смольного. Кое что из этого было, видимо, правдой. Недаром этой паре и была выделена шестикомнатная (!) квартира, о которой в домовой книге записано: «Лейхтенберг Дора Евгеньевна значится прибывшей из Германии в 1918 году. Проживает Моховая, 36, кв. 3. Профессия — библиотекарь».

Такие женщины умеют приспосабливаться даже к концу света. Но тридцать седьмой год не щадил никого — ни палачей, ни красавиц. Долли расстреляли пятого ноября. Ее третьего мужа — спустя два месяца.

Долли мертва, но шапки недолой. Чем объяснить, что утешаться нечем.

Мы не приколем бабочку иглой Адмиралтейства – только изувечим.

И, пожалуй, во всей этой истории мне особенно жалко даже не Гревеница. С ним всё ясно: человек слишком красивой судьбы почти всегда погибает рано. По крайней мере, он не увидел, как через год восставшие матросы будут спускать под лед офицеров его корабля…

Жалко Долли. Потому что такие женщины рождаются для длинной старости в огромных особняках — среди китайского фарфора, воспоминаний, приживалок и выцветших любовных писем.

История распорядилась иначе.

Ксаверий БЕЛЫЙ.